Неточные совпадения
Дай лучше ему средства приютить у себя в дому ближнего и
брата, дай ему на это
денег, помоги всеми силами, а не отлучай его: он совсем отстанет от всяких христианских обязанностей.
— Петр Петрович и не скрывает, что учился на медные
деньги, и даже хвалится тем, что сам себе дорогу проложил, — заметила Авдотья Романовна, несколько обиженная новым тоном
брата.
— Давайте сюда. Ну, Родя, подымайся. Я тебя попридержу; подмахни-ка ему Раскольникова, бери перо, потому,
брат,
деньги нам теперь пуще патоки.
— Это денег-то не надо! Ну, это,
брат, врешь, я свидетель! Не беспокойтесь, пожалуйста, это он только так… опять вояжирует. [Вояжирует — здесь: грезит, блуждает в царстве снов (от фр. voyager — путешествовать).] С ним, впрочем, это и наяву бывает… Вы человек рассудительный, и мы будем его руководить, то есть попросту его руку водить, он и подпишет. Принимайтесь-ка…
— Нет, я, я более всех виновата! — говорила Дунечка, обнимая и целуя мать, — я польстилась на его
деньги, но, клянусь,
брат, я и не воображала, чтоб это был такой недостойный человек! Если б я разглядела его раньше, я бы ни на что не польстилась! Не вини меня,
брат!
В этот же вечер сговорилась она с Разумихиным, что именно отвечать матери на ее расспросы о
брате, и даже выдумала вместе с ним, для матери, целую историю об отъезде Раскольникова куда-то далеко, на границу России, по одному частному поручению, которое доставит ему, наконец, и
деньги и известность.
— Это все, чай, для того переводят, — замечает один из слушателей, мелкопоместный помещик, — чтоб у нашего
брата, дворянина,
деньги выманивать.
— Ну, черт с тобой! — говорил Тарантьев, неловко пролезая в дверь. — Ты,
брат, нынче что-то… того… Вот поговори-ка с Иваном Матвеичем да попробуй
денег не привезти.
— Одна ли Анна Андреевна! — сказала хозяйка. — Вот как брата-то ее женят и пойдут дети — столько ли еще будет хлопот! И меньшие подрастают, тоже в женихи смотрят; там дочерей выдавай замуж, а где женихи здесь? Нынче, вишь, ведь все хотят приданого, да всё
деньгами…
Осип (выходит и говорит за сценой).Эй, послушай,
брат! Отнесешь письмо на почту, и скажи почтмейстеру, чтоб он принял без
денег; да скажи, чтоб сейчас привели к барину самую лучшую тройку, курьерскую; а прогону, скажи, барин не плотит: прогон, мол, скажи, казенный. Да чтоб все живее, а не то, мол, барин сердится. Стой, еще письмо не готово.
Все остальное свое имущество и
деньги, исключая сорока рублей, которые она отложила на погребенье и поминанье, она предоставила получить своему
брату.
Алексей сказал тогда
брату, что этих
денег ему будет достаточно пока он не женится, чего, вероятно, никогда не будет.
Ему так хорошо удалось уговорить
брата и дать ему взаймы
денег на поездку, не раздражая его, что в этом отношении он был собой доволен.
Брат говорил ему, что надо занять
денег, потому что будет много расходов, подарки…
Левин знал, что хозяйство мало интересует старшего
брата и что он, только делая ему уступку, спросил его об этом, и потому ответил только о продаже пшеницы и
деньгах.
— Я только хочу сказать, что те права, которые меня… мой интерес затрагивают, я буду всегда защищать всеми силами; что когда у нас, у студентов, делали обыск и читали наши письма жандармы, я готов всеми силами защищать эти права, защищать мои права образования, свободы. Я понимаю военную повинность, которая затрагивает судьбу моих детей,
братьев и меня самого; я готов обсуждать то, что меня касается; но судить, куда распределить сорок тысяч земских
денег, или Алешу-дурачка судить, — я не понимаю и не могу.
Брат занял для него
денег, княгиня посоветовала уехать из Москвы после свадьбы.
В сентябре Левин переехал в Москву для родов Кити. Он уже жил без дела целый месяц в Москве, когда Сергей Иванович, имевший именье в Кашинской губернии и принимавший большое участие в вопросе предстоящих выборов, собрался ехать на выборы. Он звал с собою и
брата, у которого был шар по Селезневскому уезду. Кроме этого, у Левина было в Кашине крайне нужное для сестры его, жившей за границей, дело по опеке и по получению
денег выкупа.
Аркадий сказал правду: Павел Петрович не раз помогал своему
брату; не раз, видя, как он бился и ломал себе голову, придумывая, как бы извернуться, Павел Петрович медленно подходил к окну и, засунув руки в карманы, бормотал сквозь зубы: «Mais je puis vous donner de l'argent», [Но я могу дать тебе
денег (фр.).] — и давал ему
денег; но в этот день у него самого ничего не было, и он предпочел удалиться.
— По ярмаркам, по большим трахтам, по малым трахтам, по конокрадам, по городам, по деревням, по хуторам — всюду, всюду! А насчет
денег ты не беспокойся: я,
брат, наследство получил! Последнюю копейку просажу — а уж добуду своего друга! И не уйдет от нас казак, наш лиходей! Куда он — туда и мы! Он под землю — и мы под землю! Он к дьяволу — а мы к самому сатане!
— Вехисты — правы: интеллигент не любит
денег, стыдится быть богатым, это,
брат, традиция!
— Во сне сколько ни ешь — сыт не будешь, а ты — во сне онучи жуешь. Какие мы хозяева на земле? Мой сын, студент второго курса, в хозяйстве понимает больше нас. Теперь,
брат, живут по жидовской науке политической экономии, ее даже девчонки учат. Продавай все и — едем! Там
деньги сделать можно, а здесь — жиды, Варавки, черт знает что… Продавай…
— Какая теперь газета, к черту! Я,
брат, махнул
деньгами и промахнулся.
— Да, да, я все о них! Приятно звучат: донь-динь-дон-бо-омм — по башке. Кажется, опоздал я, — теряют силу
деньги, если они не золото… Видел
брата?
— Не только говорил, но это, может быть, всего сильнее убивало его. Он говорил, что лишен теперь чести и что теперь уже все равно, — с жаром ответил Алеша, чувствуя всем сердцем своим, как надежда вливается в его сердце и что в самом деле, может быть, есть выход и спасение для его
брата. — Но разве вы… про эти
деньги знаете? — прибавил он и вдруг осекся.
— Достанет, достанет! — воскликнул Алеша, — Катерина Ивановна вам пришлет еще, сколько угодно, и знаете ли, у меня тоже есть
деньги, возьмите сколько вам надо, как от
брата, как от друга, потом отдадите…
— Ну хорошо, хорошо. Здесь,
брат, только поют и пляшут, а впрочем, черт! подожди… Кушай пока, ешь, пей, веселись.
Денег не надо ли?
Затем не менее внезапное показание старшего
брата подсудимого, сегодня на суде, до сих пор верившего в виновность
брата и вдруг приносящего
деньги и тоже провозгласившего опять-таки имя Смердякова как убийцы!
Он рассказал про все свои обстоятельства и про работу на торфяных болотах, с которой они ехали теперь домой, проработав на ней два с половиной месяца и везя домой заработанные рублей по 10
денег на
брата, так как часть заработков дана была вперед при наемке.
«Слезами и сердцем, а не пером благодарю вас, милый, милый
брат, — получил он ответ с той стороны, — не мне награждать за это: небо наградит за меня! Моя благодарность — пожатие руки и долгий, долгий взгляд признательности! Как обрадовался вашим подаркам бедный изгнанник! он все „смеется“ с радости и оделся в обновки. А из
денег сейчас же заплатил за три месяца долгу хозяйке и отдал за месяц вперед. И только на три рубля осмелился купить сигар, которыми не лакомился давно, а это — его страсть…»
У
братьев жизнь была рассчитана по дням, часам и минутам. Они были почти однолетки, один брюнет с темной окладистой бородкой, другой посветлее и с проседью. Старший давал
деньги в рост за огромные проценты. В суде было дело Никифорова и Федора Стрельцова, обвиняемого первым в лихоимстве: брал по сорок процентов!
Алексей Федорович не смел говорить
брату об увлечении, которое считал глупостью, стоящей сравнительно недорого и не нарушавшей заведенного порядка жизни:
деньги,
деньги и
деньги.
Он приходил в раздевальню «дворянского» отделения, сидел в ней часа два, принимал от приказчика выручку и клал ее в несгораемый шкаф. Затем звал цирюльника. Он ежедневно брился — благо даром, не платить же своему
деньги, а в одиннадцать часов аккуратно являлся
брат Федор, забирал из шкафа пачки
денег, оставляя серебро
брату, — и уходил.
Младший
брат, Алексей Федорович, во время нахождения
брата в тюремной больнице тоже — единственный раз — вздумал поростовщичать, дал под вексель знакомому «члену-любителю» Московского бегового общества
денег, взял в обеспечение его беговую конюшню.
— Ну-к што ж. А ты напиши, как у Гоголя, только измени малость, по-другому все поставь да поменьше сделай, в листовку. И всякому интересно, что Тарас Бульба, а ни какой не другой. И всякому лестно будет, какая, мол, это новая такая Бульба! Тут,
брат, важно заглавие, а содержание — наплевать, все равно прочтут, коли
деньги заплачены. И за контрафакцию не привлекут, и все-таки Бульба — он Бульба и есть, а слова-то другие.
Моя мать часто сердилась, иногда бивала меня, но тогда, когда у нее, как она говорила, отнималась поясница от тасканья корчаг и чугунов, от мытья белья на нас пятерых и на пять человек семинаристов, и мытья полов, загрязненных нашими двадцатью ногами, не носившими калош, и ухода за коровой; это — реальное раздражение нерв чрезмерною работою без отдыха; и когда, при всем этом, «концы не сходились», как она говорила, то есть нехватало
денег на покупку сапог кому-нибудь из нас,
братьев, или на башмаки сестрам, — тогда она бивала нас.
Царь не дал ничего. Нищий сказал: «Царь, ты, видно, забыл, что бог всем один отец; мы все
братья, и нам всем делиться надо». Тогда царь остановился и сказал: «Ты правду говоришь, мы
братья и нам делиться надо», — и дал нищему золотую
деньгу. Нищий взял золотую
деньгу и сказал: «Ты мало дал; разве так делятся с
братьями? Надо делить поровну. У тебя миллион
денег, а ты мне дал одну». Тогда царь сказал: «То правда, что у меня миллион
денег, а я тебе дал одну; но у меня и
братьев столько же, сколько
денег».
Кому княгиня берегла
деньги — трудно сказать, у нее не было никого близкого, кроме
братьев, которые были вдвое богаче ее.
— Дедушка? Мм… Ну, это он пустяки говорит!
Деньга,
брат, ерунда…
— Зря всё это настроил ты! Зря,
брат. Дом-от я ведь скоро продам. К осени, наверное, продам.
Деньги нужны, матери в приданое. Так-то. Пускай хоть она хорошо живет, господь с ней…
— На што свежее, коли
денег нет. Это завсегда так бывает с вашим
братом.
— В добрый час… Жена-то догадалась хоть уйти от него, а то пропал бы парень ни за грош… Тоже кровь, Николай Иваныч… Да и то сказать: мудрено с этакой красотой на свете жить… Не по себе дерево согнул он, Сергей-то… Около этой красоты больше греха, чем около
денег. Наш
брат, старичье, на стены лезут, а молодые и подавно… Жаль парня. Что он теперь: ни холост, ни женат, ни вдовец…
С покрова парчового на гробе родителя, ночью,
брат кисти литые, золотые, обрезал: «Они, дескать, эвона каких
денег стоят».
Я и теперь тебя за
деньги приехал всего купить, ты не смотри, что я в таких сапогах вошел, у меня
денег,
брат, много, всего тебя и со всем твоим живьем куплю… захочу, всех вас куплю!
— Верно знаю, — с убеждением подтвердил Рогожин. — Что, не такая, что ли? Это,
брат, нечего и говорить, что не такая. Один это только вздор. С тобой она будет не такая, и сама, пожалуй, этакому делу ужаснется, а со мной вот именно такая. Ведь уж так. Как на последнюю самую шваль на меня смотрит. С Келлером, вот с этим офицером, что боксом дрался, так наверно знаю — для одного смеху надо мной сочинила… Да ты не знаешь еще, что она надо мной в Москве выделывала! А денег-то,
денег сколько я перевел…
— А ты откуда узнал, что он два с половиной миллиона чистого капиталу оставил? — перебил черномазый, не удостоивая и в этот раз взглянуть на чиновника. — Ишь ведь! (мигнул он на него князю) и что только им от этого толку, что они прихвостнями тотчас же лезут? А это правда, что вот родитель мой помер, а я из Пскова через месяц чуть не без сапог домой еду. Ни
брат подлец, ни мать ни
денег, ни уведомления, — ничего не прислали! Как собаке! В горячке в Пскове весь месяц пролежал.
— Даром
деньги на франкировку письма истратили. Гм… по крайней мере простодушны и искренны, а сие похвально! Гм… генерала же Епанчина знаем-с, собственно потому, что человек общеизвестный; да и покойного господина Павлищева, который вас в Швейцарии содержал, тоже знавали-с, если только это был Николай Андреевич Павлищев, потому что их два двоюродные
брата. Другой доселе в Крыму, а Николай Андреевич, покойник, был человек почтенный и при связях, и четыре тысячи душ в свое время имели-с…
— Завернул поглядеть, как мы будем народ кормить? Все,
брат, земство орудует… От казны способие выхлопотали, от партикулярных лиц имеем тоже. Как же!.. Теперь вот здесь будем кормить, а там
деньгами.
Все еще волновали Смолокурова привезенные Корнеем вести. Пленный
брат из ума не выходил, а любовь к дочери и жадность к
деньгам не позволяли решиться на выкуп. А тут еще Дарья Сергевна со своими опасеньями.
Взяла
деньги Пелагея, медленно отошла к бабьему куту и, выдвинув из-под лавки укладку, положила туда
деньги. На глазах опять слезы у ней показались, а Абрам стоял перед
братом, ровно не в себе — вымолвить слова не может.